ТАЙНЫ ВСЕЛЕННОЙ

23 772 подписчика

Свежие комментарии

  • Марина бОБРОВСКИХ
    Удивительная история, но я вам верю. Интересно было читать, спасибоЧеловек в чёрном
  • Борис Николаевич
    Поставил атору минус за его употребление мерзкого англосаксонского слова "дайвер"! Правильно употреблять в русском я...Плавание в шампан...
  • Владимир Eвтеев
    Мёртвых языков тысячи, а не только эти пять. Лувийский, мидийский, мизийский, хеттский, хаттский, шумерский, лиди...Не только латинск...

НКВД. Война с неведомым. А.Бушков -7 часть

Вытянувшись на диване, Капитан прихлебывал винцо из запасов герра гауптмана – к небольшому винному погребку они давно уже относились как к своей законной собственности – помаленьку успокаивался и думал о жизни. С Павлюком, пожалуй что, следовало завтра помириться, подарить какую-нибудь безделку Дело в том, что Капитан прекрасно знал повадки родного ведомства и ту систему, которую можно было учено назвать «многослойным взаимопроникновением». Глупо думать, что над армейским СМЕРШем нет никого, кроме Верховного Главнокомандующего и господа бога. Вполне могло оказаться, что тихоня Павлюк давно и скрупулезно освещает своих командиров – порядка ради. А ведь давно известно, что главное – даже не сообщить сухие факты, а осветить их так или этак. Начальство на многие мелочи смотрит сквозь пальцы, но нельзя гарантировать, что однажды не случится…

Его унылые размышления прервали странные звуки из угла обширного кабинета – словно что-то с треском выдирали, что-то твердое из чего-то твердого, будто гвоздодером работали…

Потом он увидел в том углу движение. Ни свечи, ни «летучей мыши» он не зажигал, но ночь выдалась лунная, и света хватало…

НКВД. Война с неведомым. А.Бушков -7 часть

Капитан взглянул туда. И… Ни до этого, ни потом он больше не переживал такого ощущения – оказалось, волосы на голове и в самом деле способны шевелиться от леденящего ужаса…

Громадный медведь, то самое чучело, бог знает сколько лет стоявший на четырках, приколоченный к деревянному постаменту солидными гвоздями, пришел в движение.

Он высвобождал одну лапу за другой, резко вздергивая их так, что гвозди оставались в лакированных досках. Он ступил на ковер. Он двинулся мимо стола прямо к оцепеневшему на постели Капитану.

Это было невозможно и невероятно, но все это происходило не во сне и не в бреду, а на самом деле. Ожившее чучело, неуклюже переваливаясь, неприятно шурша лапами по ковру, брело в лунном свете прямехонько к постели, оставляя за собой какую-то труху из продырявленных подошв или как там у него называются эти части лап…

Капитан не мог ни шевельнуться, ни заорать.

У него хватило сил только на то, чтобы поставить стакан на столик, как будто именно это сейчас было самым важным. Он промахнулся, стакан из буржуйского тончайшего хрусталя полетел на пол, разбился на ковре, и мерзкий стеклянный дребезг лишний раз доказывал, что все это твориться не во сне…

Зверь навис над постелью – и обрушился на Капитана, грабастая его за глотку огромными лапами. Прямо над лицом оказалась морда, со стеклянными глазами, языком из какого-то искусственного материала. Это была морда чучела, жизни в нем было не больше, чем в пустой бутылке, от медведя воняло пылью и какой-то слежавшейся прелью, он не издал ни звука – но лапы давили всерьез, тяжело, ощутимо, когти стискивали глотку так, что дыхание перехватывало и в глазах темнело…

Сначала Капитан отпихивал зверя ладонями" упершись обеими в грудь. Под ладонями чувствовалось нечто податливо-пустое – шкура и набивка внутри – медведь казался легким, но хватка на горле образовалась железная, и оттолкнуть эту жуть не было никакой возможности…

Его спасла армейская привычка класть оружие рядом. Портупея с кобурой висела на спинке стула – но Капитан схватился не за нее, каким-то островком трезвого сознания понимая, что зверь-то мертвый. Он нашарил удобную рукоятку того самого трофейного эсэсовского кинжала, легко вырвал его из ножен и нанес удар, потом еще и еще. С удесятерившимися от дикого ужаса силами полосовал чучело вдоль и поперек, везде, куда мог дотянуться, кинжал был острейший и пластал отлично, из длинных разрезов на Капитана лете-" ла старая пыльная вата и еще какая-то мелкая дрянь вроде высохших опилок, глаза залепило, он ничего уже не видел, махая кинжалом вслепую, почувствовал, что хватка на горле ослабла, нашел в себе силы вскочить и полосовал дальше нечто бесформенное, все еще пытавшееся свалить его с ног, придушить…

Когда он опомнился, протер глаза и отплевался, все было кончено. Чучела как такового больше не было. Оно валялось на спине, с отсеченными почти напрочь головой и передними лапами, уже не шевелясь, в груде трухи-набивки – мелкие ее клочки кружили в воздухе, словно вьюга, медленно опускаясь на ковер…

Шея болела так, как в кошмаре ни за что не бывает. Осторожно ее потрогав кончиками пальцев, Капитан нащупал вздувшиеся рубцы. Крови, кажется, не было, но болело адски. Душили его по-настоящему и всерьез.

Он нашел спички, трясущимися пальцами запалил свечу. Все так и осталось – растерзанное чучело, груда трухи, рубцы на шее… В голове не было ни мыслей, ни эмоций – все происшедшее казалось настолько диким и не правдоподобным, что не умещалось в трезвом материалистическом сознании советского человека, комсомольца и члена партии…

Совсем рядом, на втором этаже, оглушительно прогрохотала недлинная автоматная очередь.

«Библиотека, – с удивившим его ледяным спокойствием констатировал Капитан. – Это в библиотеке…»

И кинулся туда с пистолетом наготове.

В библиотеке остро и кисло воняло пороховой гарью. Пошарив по столу, Капитан нашел электрический фонарик, включил. Студент поднимался с пола, морщась, зажимая ладонью левое предплечье.

– Что случилось? – рявкнул Капитан. Пошарив лучом вправо-влево, увидел на полу автомат Судаева, лежавший дулом к Студенту.

– Все равно не поверишь, – сказал Студент каким-то беспомощным, мертвым голосом. – Не поверишь…

Пальцы у него были чуть припачканы кровью, но рана, похоже, легкая, так, царапина. Сообразив это, Капитан уже не миндальничал, ухватил друга за здоровую руку, за рукав гимнастерки, проволок в свою комнату и осветил останки чучела. Сказал:

– Ты, конечно, тоже не поверишь… Только оно и в самом деле ожило и пыталось меня придушить… Ну, мать твою?

– Он сам стрелял, – сказал Студент. – Понимаешь? Сам…

Только теперь появился Одессит – тоже с пистолетом, в галифе и нательной рубахе, красный, вспотевший, всклокоченный, словно часа два без передыху грузил кирпичи.

Снизу послышался осторожный голос Павлюка:

– Все в порядке, товарищ капитан?

– В порядке, в порядке, дрыхни дальше, – громко откликнулся Капитан. – Автомат упал нечаянно…

– Он сам стрелял… – тянул Студент, как в бреду. – Сам…

Капитан, не теряя времени, залепил ему легонькую оплеуху, приведя тем самым в здравый рассудок. Глотнул прямо из горлышка гауптмановского винца, пустил бутылку по кругу и спросил Одессита:

– А у тебя что стряслось?

– У меня? – весьма ненатурально изобразил тот неведение и спокойствие. – Да ничего такого…

– Не звезди, – сказал Капитан решительно. – У меня чучело ожило и пыталось задавить, у Вадьки автомат сам стрелял, а у тебя, значит, ничего такого? Что ж рожа-то красная?

Одессит перестал отнекиваться очень быстро – как только осознал, что посетившая его чертовщина не была чем-то уникальным, а накрыла всех…

Его душил балдахин фамильной постели, огромный пыльный полог из какой-то тяжелой и дорогой ткани. Свалился сверху и принялся давить, оборачиваясь вокруг, как кокон, укутывал с головой, смыкаясь, перехватывая дыхание. Одессит и сам не понимал, каким чудом и какими усилиями ему удалось материю порвать голыми руками, посередине, сделать дырку, расширить, да в нее и выломиться…

– Это тебе жить хотелось, голубь, – хмуро сказал Капитан. – Вот и постарался… А ты что стоишь? Снимай гимнастерку, посмотрим рану..

Это оказалась и в самом деле царапина – слегка вспороло мышцу Принесли медпакет, перебинтовали руку Студент, хватив стаканчик, принялся возбужденно рассказывать, уже оклемавшись чуточку.

Он, как обычно, стоял у полок и перебирал книги. На столе рядом горела «летучая мышь».

Увидев справа, за плечом, какое-то движение, он машинально туда повернулся…

Увидел, как автомат, лежавший на диване, самостоятельно поворачивается в его сторону..

И, не раздумывая ни над какими странностями, инстинктивно рванулся в сторону, ушел, упал на пол… Левое предплечье обожгло, но автомат очень быстро замолчал… А там и Капитан ворвался.

Капитан пошел за автоматом. Приближался к нему осторожненько, на всякий случай ожидая поганых сюрпризов – но чертовщина на сегодня, похоже, кончилась. Автомат был, как автомат, обычный ППС, совершенно неодушевленный.

Очень быстро, после беглого осмотра, выяснилось совершенно точно, что Студента спасло его собственное разгильдяйство. Разленившись посреди здешней идиллии, он давненько личное оружие не чистил, и произошел один из тех случаев, от которых предостерегает «Наставление по стрелковому делу»: в грязном и несмазанном патроннике перекосило стреляную гильзу заклинило, очередной патрон из магазина уткнулся в нее, затвор остался в переднем положении, и автомат захлебнулся. Будь он вычищенным и смазанным, как надлежит, очень возможно, Студента и на свете не было бы – хлестани длинная очередь на весь магазин…

Они стояли над растерзанным медвежьим чучелом, и им было жутко. В жизнь непрошено вломилось нечто новое, нечто такое, чему вовсе не полагалось быть…

– Это старуха, – сказал вдруг Студент. – Ведьма чертова…

– А еще интеллигент, – сказал Капитан, ощущая неприятный холодок во всем теле и неприятную слабость в коленках. – В университетах обучался… Ведьм не бывает.

– А это вот все – бывает? – спросил Одессит, пошевеливая носком сапога медвежью башку. – У тебя другие версии есть?

Капитан молчал. Своих версий у него не было, но и версию Студента никак нельзя было принять как абсолютно неприемлемую для советского человека, воспитанного в материализме и атеизме…

– Ютта, мать твою! – спохватился он.

Они вломились в спальню все втроем – но, к счастью, обнаружили их общую подругу в полном здравии, хотя изрядно перепуганную пальбой.

Странное дело, но только после их появления живыми и невредимыми с ней началась классическая истерика – с рыданиями, причитаниями и потоком слез. Из ее бормотания удалось разобрать, что милая тетушка Лизелотта – чуть ли не Сатана в юбке, что Юттин отец ее ненавидел и боялся всю сознательную жизнь, что всех мистических пакостей, которые она натворила тем, кого невзлюбила, сосчитать невозможно, что им, всем четверым, пришел конец, и живыми они из этого дома уже не выйдут… И тому подобная чушь… или – не чушь?

Капитан на нее наорал, отвесил парочку смачных оплеух – с той самой медицинской целью прерывания истерик – а потом, не мудрствуя, принес бутылку папашиного коньяку и влил в глотку добрый стакан, отчего девчонка в конце концов уснула (стакан был солидный, кайзеровских времен, вмещал грамм четыреста).

– Посидишь с ней до утра, – мрачно распорядился он, взяв за локоть Одессита. – А мы с тобой, интеллигент, сегодня спим в одной комнате. На всякий случай. И посматривайте все…

Ночью ему снилась всякая ерунда, но этим дело и ограничилось. Утром все оказались живехоньки (чертова тетушка, правда, так из своей комнатенки и не появилась, но весьма сомнительно, чтобы она за ночь крякнула от переживаний, крепкая была стерва, из тех, что кого хочешь переживут).

Утром словно бы полегчало. Все происшедшее ночью прекрасно отложилось в памяти, но сейчас, при дневном свете, когда по улице уверенно ездили «студебеккеры» и перекликались братья-славяне, когда тяжело шагали по брусчатке патрули и весело светило солнышко, казалось, что все это нестрашные пустяки… Что все как-нибудь обойдется само собой.

И все же, когда Капитан направлялся в центр города, к штабу дивизии, на душе у него было неспокойно. Главное было – чтобы Студент никому не показывал перевязанную руку, а Павлюк никому не стукнул. Такое вот ранение, хоть и легкое, способно было принести Студенту массу нешуточных хлопот, если это дело выплывет на свет божий. Если происшедшее какая-нибудь сволочь подведет под классический «самострел» – пиши пропало. А теоретическая вероятность этого существовала… Как и те, кто подходил под определение «сволочь»…

В штабе Капитан первым делом отыскал шофера-башкира и попытался дружески расспросить, где именно он подсадил эту старую стерву, как вообще с ней общался, не зная по-немецки ни словечка, как дотумкался, куда именно ее везти.

Однако не получилось ничего путного. Башкир, честно глядя в глаза, нагло врал, что товарищ капитан возводит на него форменную напраслину: никакой такой немецкой старухи он в жизни не подвозил, в глаза не видел.

– И возле нашего особнячка не тормозил? – саркастически ухмылялся Капитан.

Башкир уверял, что не тормозил, вообще в тот день не проезжал мимо.

– И меня во дворе не видел?

Естественно, пожимал плечами башкир. Мол, как я мог вас во дворе видеть, товарищ капитан, если вообще там не был?

Капитан помаленьку закипал, налегал и настаивал, уже открытым текстом напоминая, сколько серьезных неприятностей может при желании причинить сотрудник армейского СМЕРШа такому вот прохвосту, водиле в сержантском звании. Башкир пучил глаза, откровенно потел от страха, но упорно стоял на своем – не знает, не видел, не подвозил…

И помаленьку напор Капитана стал слабеть. Он в жизни прокрутил немало допросов, умел, смел думать, отличать правду от лжи. И чем дальше, тем больше у него складывалось абсурдное впечатление, что водитель говорит правду. Что он и в самом деле искренне верит, будто никакой такой немецкой грымзы в жизни не подвозил…

Представления не имеет, будто останавливался тогда у особнячка…

Могло оказаться, что именно так все и обстоит. В конце-то концов, кто бы из них раньше поверил, сам того не испытав, что автомат Судаева способен сам собой стрелять по хозяину, старое чучело может косолапить по комнате и душить, а неодушевленный балдахин – пытаться прикончить лежащего на постели?

Кое-как скомкав беседу и грозно посоветовав «помалкивать», Капитан направился домой. Он совершенно не представлял, что же теперь делать.

Нужно было что-то делать, это факт. Вот только что? Отволочь старую ведьму к дивизионным особистам.., и далее? Рассказать, что она оживила чучело с балдахином и заставила автомат палить сам по себе?

И думать нечего. Не поверит ни одна живая душа, как он сам ни за что не поверил бы на их месте. Можно было, конечно, сотворить то, до чего он в жизни не опускался – сшить дело. Заявиться в особый отдел и с честными глазами доложить, что невесть откуда нагрянувшая немецкая грымза день напролет вела среди советских офицеров откровенную нацистскую пропаганду.

Маршировала по дому, вопя «Хайль Гитлер!», кричала, будто всю сознательную жизнь состояла в нацистской партии, а последние двадцать лет только тем и занималась, что выдавала гестапо коммунистов, евреев и подпольщиков, а в заключение выражала твердую уверенность, что фюрер непременно разобьет Советы, и тогда ее непрошеных квартирантов повесят на первом суку..

Вот в этом случае, ни малейших сомнений, перезрелую старую деву подмели бы с три минуты. И выпустили бы очень не скоро – если вообще выпустили бы. Фильтрация работала вовсю, и нашлись бы в дивизии люди, крайне обрадовавшиеся столь удобному случаю поправить отчетность…

Увы, от этой идеи он по размышлении отказался. И отнюдь не потому, что ему претили такая нечистоплотность. Дело было совершенно в другом. Ему вдруг пришло в голову: а что, если ведьма и там вывернется точно так же, как это было с башкиром? Если она и там пустит в ход нечто, и ее отпустят с извинениями, забудут напрочь, а потом будут совершенно искренне уверять, что никакой такой Лизелотты у них в работе и не было вовсе?

Он совершенно не представлял, что же теперь делать. Не бежать же из дома ,на какую-нибудь квартиру поспокойнее? Это было унизительно, в конце концов. Они не первый год ходили под смертью, черте что испытали, видели, перенесли, и вот теперь… Фигу!

Так ничего и не решив, сердитый и хмурый, он пнул жалобно заскрипевшую металлическую ажурную калитку и вошел в дом чернее тучи…

Из кухни доносились возбужденные голоса, там суетились и топотали, что-то упало, что-то загрохотало…

Только оказавшись в кухне одним прыжком, Капитан сообразил, что успел в секунду выхватить пистолет. И убирать его в кобуру пока что не стал.

Потому что в кухне происходило нечто не только непонятное, но и недоброе.

Все вокруг было густо забрызгано кровью – и подсохшей уже, свернувшейся, и совершенно свежей. Ютта сидела посреди кухни на аккуратной немецкой табуреточке, скорчившись, прижимая к груди руку, обмотанную какой-то тряпкой. Чем была эта тряпка совсем недавно, определить не представлялось возможным – она была насквозь пропитана кровью. Студент и Одессит суетились как-то особенно бестолково, бесцельно, в уголке примостился лакей, белый, как мел, бормотал что-то про себя, заведя глаза под лоб, то ли молился, то ли еще что, а Павлюк торчал в углу с лицом, чужим и безнадежным.

– Что у вас тут, мать вашу? – рявкнул Капитан с порога.

– У нее кровь не останавливается, – сказал Студент, улыбаясь криво, жалко, растерянно. – Пошла завтрак готовить, чиркнула ножом по пальцу.. Кровь, понимаешь, никак не останавливается. Что ты ни делай.

Капитан видел, сколько было крови повсюду Он ужаснулся – потому что так опять-таки не бывает, не может вытечь столько крови из порезанного пальца… Наклонился, не обращая внимания на то, что пачкал китель, размотал тряпку, силком разведя Юттины руки.

Достал носовой платок, потер ее палец. Платок вмиг пропитался кровью, но Капитан все же успел рассмотреть источник столь обильного кровотечения – это была и в самом деле сущая царапина, порез на среднем пальце длиной едва в сантиметр…

Лакей пробормотал у него за спиной, что раньше с фройляйн такого никогда не было. Капитан и сам прекрасно помнил, что на его глазах четыре дня назад Ютта точно так же порезала палец, открывая консервную банку из их пайка – и ранка очень быстро перестала кровоточить, как оно с мелкими порезами обычно и бывает…

Ютта бледнела на глазах, стала заваливаться набок. Подхватив ее, Капитан рявкнул:

– Вы что стоите, в бога душу? Павлюк, машину!

Старшина, словно опомнившись только теперь, выбежал, отчаянно бухая сапогами, а Капитан подумал с отрешенным страхом: ну, если и машина не заведется…

«Виллис» завелся, впрочем, как и полагалось ухоженной машине, опекаемой не самым лучшим на свете, но и не скверным водителем. Ютта уже не могла держаться на ногах, Капитан поднял ее на руки и бегом вынес из дома.

Павлюк летел, не соблюдая никаких правил, сигналя на каждом шагу. Они просто чудом никого не сшибли.

Капитан расхаживал у одной из палаток полевого госпиталя где-то с полчаса, смоля папиросу за папиросой, и в голове, такое впечатление, вообще не было ни единой мысли – только острое осознание того, что это не правильно. Все происходящее было не правильно, не полагалось ему быть вовсе, а оно было наяву, мерзость такая…

Потом вышел военврач, то ли Борис Маркович, то ли Марк Борисович, специалист, по отзывам, от бога, стянул перчатки, постоял рядом, повздыхал. Все было ясно по его душевному семитскому лицу, но Капитан тем не менее не верил. Потому что и это было насквозь не правильно. Люди так не умирают.

– Ну что, голубчик, – сказал врач, задушевно кивая. – Такой вот случай… Летальный. Называется это – гемофилия. Если подробно…

– Я знаю, – сказал Капитан, комкая окурок.

Он и в самом деле прекрасно знал из книг, что такое гемофилия. Неудержимое, патологическое кровотечение из любой, самой пустячной царапины, то есть – верная смерть. Но в том-то и дело, что не было у Ютты никакой гемофилии и быть не могло. Будь у нее гемофилия, она бы истекла кровью в тот, прошлый раз…

– Вы.., уверены? – только и сумел он спросить.

– Молодой человек, – сказал то ли Марк Борисович, то ли Борис Маркович с явственной обидой, прорывавшейся через профессиональную участливость. – Что вы скажете про человека,. который закладывает взрывчатку под рельсы?

– Что он диверсант, – вяло ответил, как на экзамене, Капитан.

– Это непреложно, правда? Человек, который так поступает, зовется не иначе как диверсантом.

Вот… Так и я. Когда я вижу классическую гемофилию, то именно ее и вижу. Такие дела… Вы, быть может, хотите.., посмотреть?

Капитан мотнул головой. Не хотел он ни смотреть на мертвую, ни прощаться мысленно.

Все было не правильно, абсолютно все… И это тоже.

Он вернулся к «виллису», и Павлюк без приказа завел мотор, тронул с места. Не глядя на начальство, осторожно спросил:

– Умерла?

Капитан ничего не ответил. Прошло довольно много времени, прежде чем Павлюк осторожненько спросил:

– А вот как насчет, товарищ капитан… С вами, значит, тоже было?

Капитан опять промолчал.

– Молодые вы еще, – сказал Павлюк. – Не сталкивались. А это бывает. Оно бывает. Понятно…

Он молчал до самого дома. Когда загнал «виллис» во двор и выключил мотор, Капитан так и остался сидеть в машине, весь перемазанный кровью. Ему никуда не хотелось идти и ничего не хотелось делать, ему было все равно.

Павлюк ушел в дом. И там почти сразу же раздались выстрелы – раз, два, три! Громкие хлопки пистолета «ТТ», особенно оглушительные в тесном помещении.

Капитан пошел в дом – вяло, без особого интереса, смутные догадки все же вертелись у него в голове…

Лакея он нигде не увидел. Одессит и Студент, явно только что бегом спустившиеся со второго этаже, стояли с непонятным выражением на лицах, а посреди холла лежала чертова фройляйн Лизелотта, мертвее мертвого, и над ней стоял Павлюк с пистолетом в недрогнувшей руке. Завидев Капитана, он переложил пистолет в левую руку, зачем-то отдал честь и старательно отрапортовал, кривя рот в подобии напряженной улыбки:

– Разрешите доложить, товарищ капитан…

Данная немецкая гражданка, во всеуслышание вопя «Хайль Гитлер!» средь бела дня пыталась в меня выпалить из данного пистолетика. Верфольф сплошной, я так прикидываю. Скрытая нацистка или, полагаю, пособница. Пришлось принять неотложные меры…

И он пошевелил носком сапога валявшийся тут же никелированный дамский пистолетик калибра примерно шесть тридцать пять. Этими трофеями у любого были полны карманы, что Капитан прекрасно знал. Но ничего не сказал, только покивал, плохо представляя, что он этим жестом хочет выразить. Убрав «ТТ» в кобуру, Павлюк добавил уж не столь уставным тоном:

– Проще надо жить, товарищ капитан… С этими надо проще. Без никаких.

– Напишешь рапорт, – сказал Капитан. – По всей форме.

– А как же, – сказал Павлюк без выражения. – Службу понимаем…

Уже назавтра все пришло в движение. Штаб армии, как оказалось, собрался дислоцироваться в другом месте, километрах в двадцати западнее, поближе к отступавшему противнику Наверняка так было решено еще несколько дней назад, но кто бы о таких вещах тут же ставил в известность капитана и двух старлеев?

Им просто послали шифровку через рацию штаба дивизии – что ситуация, как на войне случается сплошь и рядом, изменилась кардинальнейшим образом, их задание потеряло смысл, и им надлежит немедленно вернуться к месту службы…

Да, между прочим, едва Павлюк с той самой напряженной гримасой доложил о злодейском на него нападении недобитой нацистки, лакей, старый хрен, вылез-таки из своего убежища…

И это было зрелище! Старикашка с удесятерившимися силами пытался угодить по покойнице палкой, которой поправлял шторы, три раза промахивался, на четвертый все же попадал, бился, орал, изо рта у него шла натуральная пена, старый хрен словно с цепи сорвался…

Насколько они поняли из его истерических воплей, эта… (далее следовал длиннющий ряд ругательств, иных молодые офицеры просто не понимали, видимо, оттого, что к сорок пятому году они уже вышли из употребления по причине старомодности) испортила жизнь всей фамилии, и не только ей. Из-за нее некий неведомый «герр Герберт» так и не женился на своей нареченной, а бедный лейтенант Шрекке-как-его-бишь проиграл казенные деньги не по беспутности, а как раз из-за старухиных козней: из-за нее, никаких сомнений, случились несчастья с бедным господином Как-то-там, и еще с.., и с.., а вот теперь она, сломав жизнь герру гауптману и сведя в могилу его жену, добралась и до молодой хозяйки… Брызгая слезами и соплями, старикан орал Павлюку, что это надо было сделать гораздо раньше, сразу, как только старая ведьма приперлась на порог…

Павлюк, ни словечка не понимая, решил, видимо, что старик его осуждает, и нацелился было сгрести его за шиворот, но Одессит хмуро сказал:

– Не тронь человека. Видишь, у него накипело. Раньше… Что ж ты раньше-то молчал, мухомор долбанный?

И они, все четверо, ушли из холла – а старикашка, судя по звукам и стукам, долго еще отводил душу..

Вот… А потом, как уже говорилось, поступили шифровки, и все пришло в движение, в городишке оставался только тот самый батальон, что ворвался в него первым, а все остальные лихорадочно грузились и уносились на полной скорости: штаб дивизии, и связисты, и броневики, и авторемонтные летучки…

И, разумеется, «виллис» с нашей четверкой.

Они никогда больше не вернулись в тот городок – с какой стати?

***

Одессит погиб в Праге в первой половине мая сорок пятого – какая-то операция, о сути которой Капитан ни словечком не упомянул даже через сорок лет. Студент, к удивлению многих, кто его знал, в том числе и Капитана, в армии остался насовсем, когда Капитан с ним случайно пересекся осенью пятьдесят девятого, все еще служил в той самой системе, будучи полковником.

Сам Капитан, так уж получилось, в системе не остался. После войны, демобилизовавшись в ноябре сорок шестого, закончил сугубо технический институт (правда, строил объекты чересчур специфические, о которых мы здесь особо распространяться не будем).

Я о нем ничего не слышал лет пятнадцать, представления не имею, жив он или нет. Мужик вообще-то был крепкий. В свое время он мне подарил одну из фотографий Ютты – из прихваченного на память при отъезде семейного альбома.

Ей тогда было лет четырнадцать. Симпатичная лялечка в форменной майке «Гитлерюгенд». Вообще-то это не доказательство. Нет никаких доказательств, что именно эту девочку звали Ютта, что именно с ней все это произошло, что все это произошло на самом деле.

Вот только я прекрасно помню, какое у него было лицо, когда он смотрел в прошлое, сквозь меня, сквозь все окружающее. Черт его знает, конечно, но с такими лицами не травят байки.

Был у Гамлета друг Горацио, и однажды сказал ему Гамлет…

http://www.erlib.com/

Картина дня

наверх